Франц Кафка. Искусство голодания -
7 >
Вслед за тем еще провозглашался тост за здоровье публики, который артист, по
сообщению импресарио, якобы, нашептал ему на ухо; оркестр подкреплял все
мощным тушем, люди начинали постепенно расходиться и никто не имел права
быть недовольным увиденным, никто, за исключением самого артиста, всегда
только за исключением его самого.
Так он и жил долгие годы, с периодической регулярностью устраивая себе
маленькие перерывы по восстановлению сил, жил в мнимом блеске, чтимый миром,
но при всем при этом по большей части в унылом расположении духа, которое
становилось еще более унылым от того, что никто не пытался отнестись к его
душевному состоянию серьезно. А чем его можно было утешить? Что ему еще
оставалось ждать от людей? И если порой и находилась добрая душа, которая
сочувствовала ему и хотела объяснить ему, что в его печали, скорее всего,
виновно само голодание, то могло случиться, особенно в прогрессирующей
стадии голодания, что артист отвечал на это припадком гнева и к ужасу всех,
словно зверь, начинал расшатывать решетку своей клетки. Однако у импресарио
на подобные выходки имелось средство, которое он с удовольствием пускал в
ход. Он просил у собравшейся публики прощения за своего подопечного,
говорил, что такое его поведение можно объяснить единственно лишь повышенной
раздражительностью, вызванной столь длительным голоданием и не понятной на
первый взгляд сытому человеку; признавался потом в этой связи, что
утверждение артиста на тот счет, что он может голодать гораздо дольше, чем
голодает сейчас, объясняется ничем иным, как все той же повышенной
раздражительностью; хвалил его высокие стремления, добрую волю, небывалую
самоотверженность, которые явно не могли не отразиться на этом его смелом