Франц Кафка. Америка -
17 >
перед важными особами, отстаивает добро и, хотя пока не добился победы,
приготовился сражаться до конца! Изменили бы они свое мнение о нем? Посадили
бы рядом с собой за стол? Похвалили бы? В кои-то веки заглянули бы в его
любящие глаза? Праздные вопросы и совсем не время их задавать!
- Я пришел, полагая, что кочегар обвиняет меня в каких-то неблаговидных
поступках; Девушка с камбуза сказала мне, что видела, как он направился
сюда. Господин капитан и вы все, господа, я готов документально опровергнуть
любое обвинение, а в случае необходимости и показаниями объективных и
незаинтересованных свидетелей, которые ждут за дверью. - Так говорил Шубал.
Во всяком случае, это была внятная человеческая речь, и по изменившемуся
выражению на лицах слушателей можно было подумать, будто впервые за долгое
время они вновь слышат членораздельные звуки. Правда, они не заметили, что и
эта прекрасная речь страдала шероховатостями. Почему первыми словами, что
пришли ему на ум, были - "неблаговидные поступки"? Может быть, обвинения и
нужно было начинать с этого, а не с национальных предрассудков Шубала?
Девушка с камбуза видела кочегара на пути в канцелярию, и Шубал тут же все
понял? Не подтолкнуло ли его к пониманию чувство вины? И он тотчас привел с
собой свидетелей, назвав их, в довершение всего, "объективными" и
"незаинтересованными"? Плутовство, и только! А присутствующие это терпят да
еще считают такое поведение достойным? Зачем ему понадобилось, чтобы между
разговором с девушкой и его прибытием сюда прошло так много времени? Не
иначе как затем, чтобы кочегар вконец утомил господ и рассудок их омрачился,
а рассудка-то Шубал и опасался в первую очередь. Он ведь явно долго стоял за
дверью и постучал лишь в тот миг, когда, услыхав праздный вопрос того