Александр Кабаков. Последний герой -
8 >
быстренько оккупировавшейся Франции и даже из проклятой Германии.
И Инна Григорьевна от моды не отставала ни в чем, ни в уже описанной
одежде, ни в прическе с сильно поднятым надо лбом валиком очень светлых,
пергидролью доведенных до такого чудесного цвета от природного
темно-русого, волос, ни в почти полностью сбритых и высокими дугами заново
нарисованных тоненьких бровях, ни в темно-алой губной помаде, еще из
московского магазина ТэЖэ в Охотном, с помощью которой были нарисованы
губы, гораздо шире и изогнутее настоящих в центре, если можно так
выразиться, зато кончающиеся далеко от натуральных уголков рта, чем он и
превращался в желаемое "сердечко"...
Словом, еще долго можно было бы описывать эту молодую даму, Инну
Григорьевну Шорникову, прекрасно выглядевшую в середине сороковых, ее
короткий, немного широковатый и туповатый, но ровный носик, круглые -
немного слишком - темно-голубые, называвшиеся тогда фиалковыми, глаза и -
тоже немного слишком, но не очень - выступающие скулы над слегка
подрумяненными не только ветром щеками, но уже хватит. И так я увяз в
отступлениях и описаниях, и мой рассказ совершенно не движется.
А, между тем, ведь рассказ мой только о том, как одним недавним летом
я начал пропадать, в соответствии со старым предчувствием, и как пропал, и
что было после этого. Рассказ этот, как нетрудно понять, для меня
необыкновенно важен, и я доведу его до конца, чего бы ни стоило, и как бы
ни сбивали меня с толку отвлечения и описания всякого рода подробностей,
которые я очень, признаться, люблю.
Вернемся же в поселок Сретенск (скорее, все же, небольшой город), по
которому моя без девяти месяцев мать шла ночью в конце января, прикрывая
лицо от снежно-ледяной крупы надвинутым низко старушечьим платком.