Александр Кабаков. Последний герой -
70 >
кроватью, детской настоящей кроватью, привезенной среди трофеев в эшелоне
из Кенигсберга. Боже, чужая детская кровать, я засыпал и бормотал о черном
дяде, который спас мне жизнь.
Сидя же на кухне, и наливаясь водкой, или коньяком, или виски, я
теперь не плачу об убитых и растерзанных - я поминаю их по-другому: я
укоряю черного дядю за то, что он свел ночью сорок третьего мужа с женою,
за то, что поймал мальчишку в сорок шестом, летевшего задницей на кирку. Я
думаю, что если я не плачу сейчас о всех убитых, то, может быть, лучше
было бы не быть мне рожденным, или быть растерзанным тогда, в три года,
прошедшим насквозь металлом... Боже, ну почему же не плачу я по ним?
Бормочет, как во сне, приемник. В Нью-Йорке тридцать шесть, в Лондоне
двадцать один, в Париже тридцать, в Риме... в Дели... в Буэнос-Айресе...
Ночной прогноз мировой погоды. О чем же я плачу, если не о растерзанной
плоти?
Но звонит телефон, и одна только жизнь остается во мне, мучительная
жизнь, пересиливающая муку смерти. Быстро, быстро, мой маленький дружок,
нас ждут, душ быстренько, рубашечку, носочки, плавочки итальянские,
туалетную воду "One man show", переводимую на русский веселыми
продавщицами как "Один мужик показал", сейчас начнется этот не
кончающийся, в общем-то, театр одного актера, быстро, ботинки протереть и
бегом, бегом, зубную щетку в один карман, верный "браун" в другой, смешной
одеколон в третий, сигареты, зажигалка, ножичек красный со швейцарским
крестом и, наконец, сзади, за пояс, как Ив Монтан, Царствие ему Небесное,
стволом на копчик... И - вперед!
Изуродованный шофер в черном был страшен не только шрамом. Весь его
вид, и вид его машины изнутри, и манеры его были не то чтобы странны, но
просто необъяснимы, безумны.