Александр Кабаков. Последний герой -
59 >
Поэт (наливая себе): - Нет, джину.
Сидя ночью на кухне, наливая и наливая купленной в ларьке по дороге с
тусовки какой-то фальсифицированной дряни, я плакал о своей жизни. Принято
считать, что брошенные женщины плачут в одиночестве, и бедная девичья
подушка намокает горькими слезами, а утром опухшие веки, и проявившиеся
морщины, а надо жить, прилично выглядеть, ловить новую возможность,
которая всегда может быть - все это так, но, увы, не только, не только
дамы, поверьте мне! По-другому плачут мужчины, но плачут, и еще как...
Вот, например, сидя на кухне с бутылкой, добивая многотерпеливую печень,
не брошенные, а бросившие, да в том ли дело, кто кого бросил? Не в
самолюбии дело, ей-Богу.
Как и положено пьющему в одиночестве мужчине, я думал о собственной
жизни, о жизни вообще, о женщинах брошенных и еще нет, о профессии и своем
в ней месте, о безусловно скорой смерти, о пьянстве, о поражении как итоге
всего и о прочей ремарковско-хемингуэевско-аксеновской чепухе, давно
вышедшей из моды вместе с пьянством, женолюбием и прочей романтикой.
Когда все они начинали, думал я, у них была большая фора. Папа
писатель, академик, посол, зэк, дворянский осколок, сталинский сатрап,
гэбэшный генерал, газетная номенклатура... Квартира на Восстания, на
Кутузовском, в левом крыле "Украины", на Горького, в Лаврушинском... Дача
в Серебряном Бору, в Архангельском, на Пахре, в Переделкине, в Краскове...
Машина от рождения. Знакомые. Университет. Знакомые. ВГИК. Знакомые.
МИМО... Коктебель, Дубулты, Пярну, Гагры...
У меня тоже все было.
Деревенская школа.
Дядя Юра, дядя Сережа, дядя Гена и дядя Яша.
Случайное поступление.
Случайный успех.
До сих пор не могу понять, как все это удалось - цепь случаев, удач,