Александр Кабаков. Последний герой -
51 >
утешившейся любительницей капустников), Лена меня бросит - что со мною-то
будет? Вот придет, как я пришел к ее предшественнице, и так же скажет:
"Извини. Мне было с тобой очень хорошо. Но теперь я не могу... Я не хочу
объяснять, почему, но не могу. Давай разойдемся по-человечески". Ну, и еще
какие-нибудь пошлости, обозначающие тот простой факт, что увлечение
прошло, или, скорей всего, вытеснено новым. Что же я сделаю? Покончу с
собой, запью больше обычного, опущусь, перестану бриться и принимать душ,
брошу съемки? Да ничего подобного! - ответил я себе честно. Я буду жить,
как жил, и даже необходимость терпеть в связи с новым разрывом довольно
существенные практические неудобства, поскольку мы с Леной уже съехались,
устроили квартиру, из которой мне пришлось бы уйти, не привели бы меня в
смертельное отчаяние, как-нибудь устроился бы, потерпел бы... Главное -
продолжал бы жить, и смеялся бы, и с какого-нибудь спектакля, а то и
капустника, через пару недель, уехал бы с кем-нибудь. Тогда же, если не
ошибаюсь, я впервые и представил себе ту цепь связей, любовей, длительных
или мгновенных сцеплений между мужчинами и женщинами, цепь, опутавшую весь
мир, которая, в конце концов, и должна объединить мир и мiръ, world and
peace, и когда-нибудь будет написана, наконец, не "Война и мир", а "Мир и
мiръ", и это и будет конец света, а отнюдь не какой-то идиотский гриб.
Затрубят трубы, и поднимутся мертвые, чтобы занять свои места в цепи, и мы
все двинемся держать ответ за любовь.
Сумерки мало меняют мою квартиру, потому что я почти никогда
полностью не отодвигаю темные и плотные шторы. В сумерках я допил коньяк,
умылся, крепко вытер лицо свежим, жестким после прачечной полотенцем,
снова старательно оделся, взял с вешалки твидовую панаму - в последнее