Александр Кабаков. Последний герой -
47 >
наливая себе, звеня горлышком, осыпая пеплом черную свою одежду. Будто
траур.
- Что с тобой? - спросил я тихо и, перегибаясь через давно уже
перешедшую на мои колени и заснувшую кошку, через столик между нашими
креслами, взял ее ладонь в свою. Кожа на тыльной стороне ладони была
сухая, в мелких морщинках, следах порезов и ожогов - я как-то уже и забыл,
чем она занимается, эту ее постоянную возню с ножницами, булавками,
утюгом... - Что с тобой, Галочка? Ну, успокойся...
- Так я и знала, знала, что ты ужасно живешь... не в телеке дело...
еще два месяца назад увидала тебя на улице, ты шел, а я ехала... по
Чехова... такое ужасное у тебя было лицо... горькое, знаешь... хотела
приехать, но как-то неудобно, а тут по телеку... ты ужасно живешь, ужасно!
Она выпила, закурила уже третью или четвертую сигарету, достала из
сумочки бумажную салфетку и осторожно промокнула глаза, которые уже успели
слегка потечь, всхлипнула, успокаиваясь.
- Успокойся, - повторил я и убрал руку. - Лучше о себе расскажи. Чего
ты так разжалобилась? Да так, как я живу, другие только мечтают. Нашла,
кого жалеть... У тебя-то как? Муж... как его... Игорь? А мальчик как?
Ему... девять, наверное?
Она уже встала, вышла в прихожую, что-то быстро делала с лицом, стоя
перед зеркалом.
- Двенадцать. Двенадцать мальчику. Зовут его Слава. А мужа, кстати,
не Игорь, а Олег. И у меня все в полном порядке. Свое ателье. Все отлично.
Только что из Китая приехала. Все хорошо...
Она оторвалась от зеркала, повернулась ко мне, заново накрашенные ее
глаза опять влажно заблестели, но на этот раз слезы уже не пролились. Она
сделала шаг вперед, обняла меня за шею, приподнявшись на цыпочки, и
поцеловала.
- Не болей. Не расстраивайся. Не ешь себя.