Александр Кабаков. Последний герой -
46 >
Шорникове слышал. Уверяю тебя, половина в ответ поинтересуется, а жив ли
этот прекрасный поэт, а другая половина, помоложе, и вовсе фамилию не
вспомнит... Деньги - соответственно. Те, что тогда посыпались, прожиты.
Вот кое-какое барахлишко осталось, "шестерка" во дворе ржавеет понемногу,
но еще ездит, а денежки - ушли. Они со мной быть не хотят, им уважение
нужно, а я их просто люблю. Нынешние же заработки... ну, на еду, ботинки
купить, когда старые совсем развалятся - все. Вот добрые люди из этих...
из богатых, им спасибо. Посоветуются с кем-нибудь, кто еще наши имена
помнит, да и пригласят куда-нибудь, на корабле сплавать в такие места, о
которых раньше только у Хемингуэя читали, в Барселону какую-нибудь или на
Канарские, извини, острова... Круиз. Кормят, напоить желающих полно: "Я
извиняюсь, конечно, можно с вами будет выпить?" И после стакана "на ты",
обнимать, про жизнь расспрашивать... Цепь золотая на шее, наколка "Буду
помнить не забуду а забуду пусть умру", костюм спортивный шелковый... И -
давай, поэт! "А сам спеть можешь? А Высоцкого знал?" Бывает, и пою,
говорю, что знал...
Тут я замолчал, потому что она заплакала. Плакала она точно так же,
как пятнадцать лет назад плакала, сидя на скамейке, на Тверском бульваре,
когда все уже стало ясно, но тогда я, помню, почти ничего не чувствовал,
глядя на ее совершенно неподвижное, только заливающееся слезами,
намокающее лицо, в немного выпуклые голубые глаза под водяной пленкой,
только неловкость, которую испытываешь, глядя на любого плачущего
человека. Теперь же я ощутил вдруг острое сочувствие и какую-то странную
тревогу - не за нее, а, с некоторым стыдом, за себя, будто это меня она
оплакивала, сидя в глубоком, старом, в лапшу изодранном кресле, сама