Философская книга.

32 >

     Наконец я одолел ее, расправил рубашку  и,  не  выжимая,  повесил  на
плечики над ванной. Меньше будет проблем  с  глажкой...  И  настало  самое
трудное - платок, фуляр. Намокший шелк тут же перекосился, слипся в  жгут,
расправить его, чтобы потереть - а пачкается он, естественно,  не  меньше,
чем рубашечный воротник - не было никаких сил, руки  под  холодной  струей
совсем окоченели, а при первой же попытке воспользоваться еще не  остывшим
чайником с тряпки потекла красноватая вода, "ланвэн" стал линять, вот тебе
и на, интересно, чего ж это он раньше не линял?
     Когда я все  развесил  и  вытер  размытые  до  сморщенной  кожи,  как
положено прачке, руки, было уже около десяти. Жутко захотелось  есть,  как
обычно к этому времени, если  накануне  пил  и  ел  поздно  вечером,  если
просыпался в пять, растворял соду от  изжоги,  принимал  аллохол  и  снова
задремывал в седьмом часу, чтобы в восемь проснуться уже окончательно... Я
надел часы, на время купания и стирки повешенные на крюк, снял с этого  же
крюка черное, ставшее уже белесым от  носки,  кимоно,  натянул  его,  туго
подпоясал и открыл дверь ванной.
     Кошка сидела в узком коридоре и внимательно смотрела  на  меня  снизу
вверх. У нее не  было  никаких  комплексов  маленького  существа,  она  не
боялась меня, не завидовала  моему  росту,  обходилась  со  мной  нежно  и
строго, могла слегка укусить - в основном за то, что я пытался встать  или
хотя бы сменить позу, когда она сидела у меня на коленях, а лежа рядом  со
мной целовала в губы, по всем правилам, и тут же прижималась к  щеке,  как
это всегда  делают  давние,  привязавшиеся  друг  к  другу  партнеры.  Она
досталась мне стерилизованной, и  поэтому  теперь  наши  темпераменты  все
более совпадали.
     - Пошли, кошка, - сказал я, - кофе пить. Ты, рожа, позавтракала, а  я

Следующая

32 >