Философская книга.

11 >

инженеров, и, опять же, сделаем предположение, сблизившегося с Яном -  так
она называла своего мужа, Иону Ильича  -  настолько,  что  мог  видеть  ее
фотографию. Так что, будучи зорким моряком, опознал ее по  фотопортрету  в
темноте... В общем, понятно.
     Но, напротив, Инна не поддалась в мыслях этой несколько условной,  но
все же логике, а просто ужасно встревожилась, услышав свою фамилию  ночью.
И, возможно, от обострения чувств вообще,  вызванных  этой  тревогой,  она
вдруг вспомнила стихи или песню, которых вспомнить не  могла,  потому  что
стихов этих, да и песни, конечно, в то время просто не существовало,  хотя
впоследствии... Но об этом позже. Сейчас лучше привести без объяснений  те
строки,  которые  прозвучали  зимней  ночью  сорок   третьего   года,   во
взбудораженном женском сознании Инны Шорниковой:

                   Ранним утром на Пушкинскую зарулю,
                   а, точней, на Страстную...
                   Уходя, напоследок, тебя полюблю
                   и во сне поцелую,
                   и на улице Горького, то есть, Тверской,
                   не поев, закурю я...

     Тут в  сознании  возник  некоторый  пробел,  несколько  строчек  были
неразборчивы, а в пробел немедленно встрял мужчина в черном:
     - Да хватит же вам, дамочка, молчать, честное  слово!  Ну,  Шорникова
вы, Инна Григорьевна, муж ваш, Иона Ильич, вас уж заждался, а вы ночью  по
Сретенску топаете в совершенно, между прочим, обратную от расположения его
части сторону, да еще и вырядились, как фифа какая, видать, хотите,  чтобы
раздел кто-нибудь из местной шпаны или дезертиров, да еще и стихи  дрянные
вспоминаете, не написанные, кстати, пока...
     Но как раз на  этих  словах  пробел  закрылся,  и  в  Инниной  памяти
появились еще какие-то строчки, вроде вот этих:

                   ...и заплачу на Бронной, не слишком Большой,

Следующая

11 >