Александр Кабаков. Сочинитель -
99 >
развернуться и не торопясь ехать к гостевому домику другой дорогой.
Он знал этот унылый поселок, как свою ладонь, здесь семнадцать лет
назад служил в комендантской роте.
Солдат в тулупе открыл ворота, заглянул в машину, козырнул. Потом
он долго запирал въезд. Наверное, утихомирились, думал он, больше
выезжать не будут, суки. Побродил по двору - нелепый ферзь среди белых
волн низких сугробов и черных проплешин еще не занесенной земли.
Подошел к светящемуся апельсиновым светом окну. Тени - длинные,
уродливые - двигались, поднимали стаканы, выпускали к потолку
сигаретный дым... Если сейчас двинуть стволом по окну и сразу дать
длинную, веером, можно за один раз достать всех, подумал солдат. Из
этого, в лампасах, воздух сразу выйдет, как из проколотого гондона... И
всех их бросит к стене, и они будут сползать по ней, оставляя красные
дорожки на светлом дереве, и нужно будет дать еще одну, и еще - чтобы
каждого достать в отдельности... Там наверняка останется коньяк, и
потом можно будет принять стакан, согреться... Он уже замерз, а до
смены час, и падла разводящий наверняка опять опоздает минут на десять.
Прием устроила французская сторона в шикарном "Фукьеце" -
прелестная русская транскрипция - в новой Опере. Долго пили изысканное
белое, говорили, конечно, об удивительных переменах в России, лживое
ледяное оживление блестело в глазах. Самым честным оказался угрюмый
парень, сидевший между женою Редько и Ольгой, журналист из какого-то
эпатажного еженедельника - стриженный в скобку, в мятом черном пиджаке
и наглухо застегнутой жеваной рубахе без галстука. Он садил одну за
другой "Голуаз" без фильтра и на невнятном английско-русском