Александр Кабаков. Сочинитель -
76 >
коленями в приборную доску, руками в прогнувшуюся крышу. "Понял, что
главное, кудрявый? - обратился он к Сергею и сам ответил: - Главное
не бздеть, в кабине и так душно".
С Юрой еще отдельно занимался радист, невысокий, складный майор в
модных очках. Металлическая оправа оставляла на тонком носу красные
вмятины, заметные, когда он, сняв очки и низко наклонившись, наблюдал
за Юриными руками. Однажды Юра, почувствовавший к этому интеллигентному
парню и блестящему профессионалу симпатию, пошутил: "У них здесь связь
- черта оседлости, да, майор?" И встретился с таким неистово
ненавидящим взглядом близоруких карих глаз, что осекся. "Из-за таких,
как ты, - тихо сказал майор, - меня в училище принимать не хотели...
Из-за предателей... Я к Арафату просился, понял? Я вас ненавижу,
всех..."
С Олейником стал заниматься азиат, не то киргиз, не то кореец,
работали в спортзале, в кимоно, но иногда и на воздухе, в полевой
армейской форме. Уровень восстанавливался быстро, однажды азиат
проиграл вчистую, и Олейник, к собственному удивлению, пришел в хорошее
настроение. Все нормально, подумал он, Галя жива, я жив, значит, все
еще можно сделать, поправить, я их сломаю, они еще ни разу не одолели
меня до конца, я всегда выползал... Он поклонился азиату и пошел к
казарме, повторяя про себя: "Галя жива... Галя жива..."
В казарме, в огромном зале, заставленном рядами пустых коек, из
которых застелены были только их три, да еще три, стоявшие с ними
вперемежку, - на этих спали трое человек явно не призывного возраста,
но обмундированных в обычное, солдатское - в казарме они почти не
разговаривали между собой. После занятий не было сил, при надзирателях
не имело смысла, да и без разговоров все было ясно. В субботу, после