Александр Кабаков. Сочинитель -
63 >
как оделась, так и рассудительность, так и спокойствие, да? А я вообще
сумасшедшая, и лучше брось, оставь меня! Милый, оставь меня...
Слезы были, как сама любовь - чем дольше, тем невозможнее
прервать, тем отчаянней и безнадежней, уже нельзя было поверить, что
может не кончиться полным разрывом. Но не мог поверить и в разрыв,
потому что, чем дольше длилось, тем разрыв был непредставимее, слишком
много уже было вложено, разрыв становился все больше подобен смерти,
прекращению жизни...
А выхода не было никакого, потому что причинить острую боль там,
где и без того уже безусловно виновен, преступен, вообще невообразимо.
В конце концов, казалось бы, там-то уже пусто, и потому можно все - но
выходило наоборот: ничего нельзя. Недовольный взгляд, недомогание,
несчастье чувствовались как смертная вина, истинный грех. Здесь был не
долг, здесь была кровная связь, родство. Хотелось освободиться, но
освободиться от Ольги было так же нереально, невыполнимо, как
освободиться от своего тела. Тоже неплохо бы, да как?
Ты со своей Оленькой против меня, проплакала она, и он понял, что
это просто истерика, она никогда не говорила об Ольге так зло. Ее уже
трясло. Вы оба идете на меня войной, вы защищаетесь от меня, Боже, ты
от меня защищаешься, что же ты говорил, разве это та любовь, о которой
ты говорил? Ты ее жалеешь, а меня любишь? Нет, ты с ней заодно, а от
меня вы защищаетесь, Боже, я не могу так!..
Это несправедливо, я же просто хочу избежать катастрофы, ты ведь
тоже не можешь бросить его, Андрей этого не заслужил, ты ему обязана,
ты сама говорила о долге перед ним, и дочка, ты же сама говорила, вот и
я тоже... Ее нельзя, понимаешь, нельзя оставить, понимаешь?!
Я... да я разве прошу ее оставить?! Что ты говоришь?! Как тебе не