Александр Кабаков. Сочинитель -
43 >
Михаил Ефимович привел всю секцию и сказал, что гордится таким
учеником, как Юра.
- Стреляй. - Второй, в почти таком же плаще, в нелепо сидящей на
слишком большой и какой-то кривой голове твидовой панаме, пожал
плечами. Он был за тем креслом, в котором Юра больше всего любил
сидеть перед телеком, на полу рядом с правой ножкой осталось не очень
заметное пятно, туда ставилось пиво... - Стреляй, стреляй, мне за него
не отвечать, сам виноват, что физподготовку сачковал... Стреляй, а я
пацана включу. Пусть споет гимн ихний, что ли...
Кресла стояли точно так же, как накануне вечером, когда все вместе
смотрели очередную серию "Далласа". В правом сидела Ютта, вывернутые
за спиной руки ее были стянуты свешивающейся до полу джутовой веревкой
с разлохмаченными концами, эти ребята не слишком трудились по части
оснащения, взяли на операцию, что нашли в первом же кауфхофе, на этаже,
где продается всякая хозяйственная ерунда. Обрезками этой же веревки
были привязаны ее щиколотки к ножкам кресла, и Конни они связали так
же... Грудь Ютты выгнулась под Юриной старенькой черной фуфайкой с
желто-красной надписью "I love Bayern", вместо love красное сердечко.
Она была без лифчика, соски натягивали черный трикотаж, все вместе -
точь-в-точь картинка из какого-нибудь древнего комикса. Рот ей они
заклеили пластырем, но глаза - темно-серые, почти без выражения - были
открыты и смотрели прямо. Когда Юра впервые произнес "Отпусти пацана",
она перевела взгляд на Конни, будто только сейчас заметила его, - и
обмякла, голова свесилась к плечу, веки опустились, плечи еще сильнее
выгнулись, потому что всем своим весом она стала сползать - потеряла
наконец сознание.
Мальчишка сидел ровно, и его голова в туго натянутой до горла