Александр Кабаков. Сочинитель -
2 >
слишком поздний и слишком плотный ужин.
А полтора часа назад она была той, которую и вспоминаешь в
сиреневых, быстро синеющих сумерках, полных красными хвостовыми огнями.
Она лежала поперек чужой кровати, хвастаясь загаром предосеннего
отпуска и своей всегдашней бурной и быстрой реакцией на любовь, горячим
и неудержимым истечением жажды. Я мокрая, - радостно и гордо повторяла
она с легким полувопросом. - Я мокрая, это хорошо или плохо? Конечно,
хорошо, разве ты не видишь, не чувствуешь, разве ты не знаешь, я ведь
сто раз говорил, что я это люблю больше всего в тебе, что ты намокаешь
сразу и тебя уже ничем не просушишь, ты неиссыхаема. Это тебе хорошо
или вообще хорошо? Что значит - вообще? Я тебя спрашиваю! С кем это
еще вообще? Ну-ка, расскажи, расскажи... Ну, перестань, ты же знаешь,
никто никогда так... Хочешь, поклянусь? Не смей клясться... Ладно, но
ты же правда знаешь... Знаю. Молчи. Молчу. Выше, ляг выше. Так? Так,
так. Боже мой, я люблю тебя. Я люблю тебя. Люблю. Ноги. Так. Боже
мой, люблю, люблю тебя. О Господи, прости меня, люблю, люблю. О нет.
Нет. Ну вот. Вот. Вот.
Но через это все - как она ходит, одеваясь, уходит в чужую ванную,
берет чужой стакан, открывает чужой кран, стоит с сумками на краю
тротуара, садится, втаскивает сумки и полу плаща в такси, уезжает,
оставаясь в памяти на сутки-двое лежащей поперек чужой кровати, -
сквозь это все и сквозь сиренево-синие сумерки проступает третьей
экспозицией неизбывающий сюжет. Точнее, самое начало сюжета, завязочка,
а дальше от каждого из узелков - след. Словно тот, что остается на
фотографиях с большой выдержкой от выступов и углов промчавшегося
автомобиля или любого другого быстро движущегося предмета. Смазанные,