Александр Кабаков. Сочинитель -
17 >
настолько, я умеренная мазохистка. Ну, расскажи, расскажи, ну, из-за
чего ты сейчас мучаешься? Ты правда этого хочешь? Ну, слушай: ты
уйдешь, и у тебя там будет другая жизнь. И ты там тоже будешь счастлив
и добропорядочен, и будешь сидеть, чистый и благостный, и будешь
записывать свои дурацкие картинки. Да, буду, а ты? А ты будешь так же
сиять глазами ему, и он будет ждать тебя в машине после эфира, и
перегнется из-за руля, и ты его поцелуешь в щеку... Ведь поцелуешь же?
Ну и молчи, и хватит, иди сюда, молчи.
Все так и было. День несся, рассекая все существо пополам,
рвалось сердце, она стояла босиком на грязном полу, широкобедрая, сразу
уменьшившаяся без туфель, с чуть выступающим животом над светло-рыжим
удлиненным островком тонких и почти не вьющихся волос, надо было
торопиться, стаскивая с себя одежду, а она бормотала как во сне. Вот
здесь, здесь... немножко... ну немножко укуси, ладно? И теперь сбоку,
пожалуйста, я хочу сама, ты мне мешаешь... не двигайся... Ее рука
ползла вниз, палец прятался, она стонала все громче, закинув голову
назад и чуть вбок, палец скользил все сосредоточенней и неудержимей, и
надо было лежать, не двигаясь, все новые и новые толчки горячей влаги
обнимали, и, наконец, мир рушился.
День преодолевал остаток дистанции, шершавый палас впивался в
потную спину, и картинки плыли в сумерках, пора было ужинать, но в
Москве в жару есть не хочется. Разве что сначала рюмку-другую
проклятого азербайджанского...
Ты отсутствуешь, мы уже давно не разговариваем по вечерам, ты ешь
с отсутствующим видом.
Надо промолчать. Все справедливо, вы все правы, но почему-то
никто, никто из вас не хочет вместе со мной, сейчас, без всякой логики