Александр Кабаков. Подход Кристаповича -
56 >
зимние милицейские. Откуда-то из-под себя, из-под сиденья, что ли, вытащил
- сам днем прятал - палку регулировочную, выстроганную утром
собственноручно из березового полена и по памяти кое-как раскрашенную
полосами. Достал и главный свой трофей: в огромном чемоданообразном
футляре бинокль, призмы Карла Цейса, не бинокль - телескоп.
Фигура на перекрестке задергалась, ринулась за угол, вернулась,
застыла столбом. Следом вывернул и начал тяжело разворачиваться на Садовой
в сторону площади длинный и тяжелый, как танк, "паккард". Колька уже
прижался к окулярам, весь закаменел от напряжения, шея задергалась - и
вдруг, в тот уже момент, когда черная колымага, на секунду застыв, взвыла,
резко набрала скорость и стала уноситься по кольцу к Смоленке, как-то
невнятно вякнул и захрипел:
- Она-а-а! Суки резаные, падлы, мать их в лоб, Файку везут, Фай...
- Тихо, Коля, тихонько, - Мишка уже завелся, проклятая немецкая
техника заревела, казалось, на всю Москву, но на счастье, лихие ребята в
"паккарде", рвущем асфальт уже где-то за строящимся американским
посольством, надолго прижали сирену - для веселья, машин-то уже почти не
было.
- Тихо, Коленька, спокойно, - приговаривал Кристапович, задним ходом
на полном почти газу заворачивая в Бронную, выносясь уже через какие-то
арки и проезды снова на кольцо и пересекая пустую дорогу поперек движения,
перелетая по старинному мосту реку, вписываясь в повороты и притормаживая
на начинающих подмерзать лужах.
- Тихо, их машину мы помним, дороги другой у них нет, тихо, Коля,
пусть они себе едут, мы их все равно обожмем, сопливых, обожмем-обожмем...
сопливых-сопливых...
Он бормотал, как бормочут над доской шахматисты, бессмысленно
повторяя одни и те же слова, задавленно рычал "опель", мотало