Александр Кабаков. Подход Кристаповича -
43 >
валявшуюся на полу между сиденьями Мишкину балетку. Мишка вздохнул, глядя,
как выбирается из машины Колька, потянул его за рукав снова внутрь:
- Ну, уже не боишься?
Колька заржал как-то слишком весело:
- А когда я боялся? Я боюсь?! Мишаня, а тебя накатиком не заваливало?
А ты в своей сраной разведке перед заградотрядом на мины ходил? А меня
заваливало, понял, я ходил, понял?! Я ничего не боюсь, понял?! Мне на
них...
Высвободил рукав, пошел, обернулся и крикнул на всю быстро темнеющую
под осенним слезливым небом улицу:
- Не бздимо, перезимуем! - и скрылся за углом.
А Михаил переждал светофор, бросил папиросу в окно - и рванул на
Сретенку, к себе. То есть, к Нинке.
Нинка лежала в постели, одеяло натянуто на голову, ноги торчат.
- С работы твоей звонили, - сказала она из-под одеяла, не меняя позы.
- Судом грозили за прогул. Я сказала - заболел ты. Справку Дора Исааковна
сделает... Пока ее с работы не погнали...
Михаил откинул одеяло. Нинка немедленно перевернулась на спину, прямо
и светло посмотрела ему в глаза. Груди сплющились и развалились на
стороны, запал живот - худа была Нинка, а для своих двадцати восьми и
телом жидковата, курила много, валялась допоздна, налегала на "три
семерки" и жирное печенье "птифур", вечно засорявшее колючими крошками
постель, а шло все не в коня корм, ребра и ключицы торчали, а от дурной
жизни только кожа повисала. И при этом - непонятная была в этой девке
какая-то штука, от которой многие чумели, да и Михаил был ей подвержен...
Как сказал однажды аккордеонист из колизеевского оркестра, много чего
повидавший мужик, чудом уцелевший поляк из Львова: "Не то пшиемно, же пани
хце запердоличь, а то, же хце завше..." Мишка понял не все слова, но со