Александр Кабаков. Нам не прожить зимы -
7 >
дети.
Она не знала, видимо, ни усталости, ни насыщения...
В Москве все стало ужасно, тяжко, надрывно. Однажды он остановился
перед светофором - и заплакал, положив голову на руль, как пьяный или
больной. Тут же кинулся к нему гаишник, но тут же и узнал, как не узнать...
Сергей вышел из машины, извинился, старательно дыхнув в сторону парня, чтобы
тот убедился в трезвости и не думал, что сделал снисхождение звезде, сказал,
что жутко устал, и дал автограф. До дому его довез гаишник, Сергей лежал на
заднем сиденьи. делал вид, что спит, слезы ползли из-под очков к вискам.
Всего дважды удалось им найти стены в этом всех и вся ненавидящем
городе. В мастерской у приятеля Сергея, который и сам после развода в ней
жил, но тут уехал на пару дней сдавать эскизы в питерское издательство, да
один раз у нее дома, когда членкорр ее рванул на денек в Берлин с какой-то
специальной лекцией. Всего дважды они погружались в эту свободу, в это
абсолютное избавление, и он всякий раз снова удивлялся ее равной
уникальности во всем. Она была одинаково недосягаема в понимании Шопена, в
приготовлении еды, в умении одеваться - как никто не одевался в его круту,
все эти оборки, гигантские серьги, но ведь красиво! куда там кожаным
штанам... - в способности преодолеть любую болезнь, в своей удивительной
биографии, от двух пар трусиков, на смену сохнувших на батарее в
консерваторской общаге до небрежно брошенных рядом с кроватью парижских,
ньюйоркских, лондонских тряпок, прямо поверх тут же валяющейся лисьей шубы -
некогда, некогда, некогда...
И так же недосягаема она была в постели, потому что не существовало
человека более свободного и при том стремящегося к свободе каждую минуту.
Однажды, склонившись, сначала едва касаясь, а потом тяжело укладывая себя на