Флоринда Доннер. Шабоно -
53 >
Была уже ночь, когда он наполнил наши тыквенные сосуды истолченными костями
и замазал их вязкой смолой.
-- Жаль, что она не смогла заставить смерть подождать еще самую
малость, -- сказала я с тоской.
-- Это не имеет значения, -- сказал Милагрос, поднимая глаза от ступы.
Лицо его было бесстрастно, но в черных глазах блестели слезы. Его нижняя
губа дрогнула, потом скривилась в полуулыбку. -- Все, чего она хотела, --
это чтобы ее жизненная сущность снова стала частицей ее народа.
-- Это не одно и то же, -- возразила я, не вполне понимая, что имеет в
виду Милагрос.
-- Ее жизненная сущность находится в ее костях, -- сказал он так,
словно прощал мне мое невежество. -- Ее пепел вернется к ее народу, в лес.
-- Ее нет в живых, -- настаивала я. -- Что толку от ее пепла, если она
хотела увидеть свой народ? -- При одной мысли о том, что я никогда больше не
увижу эту старую женщину, не услышу ее голоса и смеха, на меня снова
нахлынула безудержная печаль. -- Она так и не рассказала, почему была
уверена, что я пойду вместе с ней.
Милагрос заплакал и, выбрав уголья из костра, стал тереть ими свое
мокрое от слез лицо.
-- Один наш шаман сказал Анхелике, что хотя она и покинула свою
деревню, умрет она среди своего народа, а душа ее останется частью родного
племени. -- Милагрос жестко взглянул на меня, словно я собиралась его
перебить. -- Этот шаман уверил ее, что об этом позаботится девушка с
волосами и глазами такого цвета, как у тебя.
-- Но я думала, что ее народ никак не контактирует с белыми, -- сказала
я.
Слезы текли по лицу Милагроса, пока он объяснял, что в прежние времена
его народ жил ближе к большой реке. -- Теперь о тех днях помнят лишь
немногие оставшиеся в живых старики, -- сказал он тихо. -- А позднее мы