Флоринда Доннер. Шабоно -
38 >
колчан со стрелами и палочка для добывания огня.
-- Без пленки у тебя никаких снимков не получится, -- сказала я,
отдавая ему третью, последнюю кассету.
--А я не говорил, что хочу делать снимки. -- Он с ликующим видом
засветил и эту пленку, потом очень аккуратно вложил фотоаппарат в кожаный
футляр. -- Индейцы не любят, когда их фотографируют, -- серьезно сказал он,
повернулся к корзине Анхелики и, порывшись в ее содержимом, вытащил
небольшой тыквенный сосуд, обвязанный вместо крышки кусочком шкуры какого-то
животного. -- Это оното,-- сказал он, показывая мне пасту красного
цвета. На
вид она была жирной и издавала слабый, не поддающийся определению аромат. --
Это цвет жизни и радости, -- сказал он.
-- А где ты оставил свою одежду? -- поинтересовалась я, пока он
откусывал кусочек лианы длиной с карандаш. -- Ты живешь где-то поблизости?
Занятый разжевыванием одного из кончиков лианы, пока тот не превратился в
подобие кисточки, Милагрос не счел нужным отвечать. Он плюнул на
оното и
стал размешивать кисточкой красную пасту, пока та не размякла.
Точной твердой рукой он нарисовал волнистые линии у меня на лбу, по
щекам, подбородку и шее, обвел кругами глаза и разукрасил руки круглыми
точками.
-- Где-то неподалеку есть индейская деревня? --Нет.
-- Ты живешь сам по себе? -- Почему ты задаешь так много вопросов? --
Раздраженное выражение, усиленное резкими чертами его раскрашенного лица,
сопровождалось возмущением в голосе.
Я открыла рот, что-то промямлила, но побоялась сказать, что мне важно
узнать о нем и об Анхелике побольше: чем больше я буду знать, тем мне будет
спокойнее.
-- Меня учили быть любопытной, -- сказала я чуть погодя, чувствуя, что
он не поймет того легкого беспокойства, которое я пыталась сгладить своими