Карлос Кастанеда. Путешествие в Икстлен -
39 >
себя, как рассказывал мой друг, он был еще хуже, он был
сумасшедший. Я почувствовал опять ужасное сожаление и
тревогу, которые я испытывал раньше. Я уж думал, что
преодолел это, и на самом деле у меня не было никаких трудов
совершенно уговорить себя, что я хочу навестить его опять.
Мне в голову проникла мысль, однако, что, может быть, я сам
был немножко сумасшедший, когда я решил, что мне нравится
быть с ним. Его идея о том, что мое чувство собственной
важности являлось препятствием, действительно сильно
повлияло на меня. Но все это было явно только интеллекту-
альным упражнением с моей стороны. В ту же секунду, как
только я столкнулся с его странным поведением, я ощутил
тревогу и захотел уехать.
Я сказал, что считаю, что мы настолько различны, что
нет никакой возможности для наших с ним отношений.
- Один из нас должен измениться, - сказал он, уставясь
в землю. - и ты знаешь, кто.
Он стал мурлыкать мексиканскую народную песню, а затем
поднял голову и взглянул на меня. Его глаза были яростными и
горящими. Я хотел взглянуть в сторону или закрыть глаза, но,
к своему великому изумлению, я не мог прервать его взгляда.
Он попросил меня рассказать ему, что я видел в его
глазах. Я сказал, что ничего не видел, но он настаивал,
чтобы я выразил словами то, что его глаза заставили меня
почувствовать и вспомнить. Я старался дать ему понять, что
единственное, о чем мне его глаза напомнили, так это о моем
замешательстве. Что то, как он на меня смотрит, очень
неудобно.
Он не отступал. Он по-прежнему пристально смотрел. Это
не был прямо угрожающий или злой взгляд. Это скорее был
мистический неприятный пристальный взгляд.
Он спросил меня, не напоминает ли он мне птицу.
- Птицу? - воскликнул я.